Нейропсихолог о том, почему депрессия – не про характер

Профиль эксперта

Светлана Леонидовна Пуля – клинический психолог, нейропсихолог «СМ-Клиника».

Образование и квалификация

• 1991 г. – Саратовский государственный педагогический институт им. К.А. Федина по специальности «Преподаватель английского и немецкого языков».
• 2009 г. – Саратовский государственный университет им. Н.Г. Чернышевского по специальности «Психолог, Преподаватель психологии».
• 2022 г. – Российский национальный исследовательский медицинский университет им. Н.И. Пирогова по специальности «Клинический психолог».
• 2003 г. – Курс повышения квалификации по теме «Психология человека, его взаимодействие с окружающим миром» на базе Высшей Школы психосоциальных технологий управления.
• 2005 г. – Прошла курс повышения квалификации по теме «Деловая психология» на базе Высшей Школы психосоциальных технологий управления.
• 2011 г. – Курс повышения квалификации по теме «Искусство и наука коучинга. Коучинг в менеджменте» на базе Международной Академии Коучинга.
• 2011 г. – Курс повышения квалификации по теме «Мастерство коуча» на базе Международного эриксоновского университета коучинга (МЭУК, Канада) и Международной академии коучинга.
• 2013 г. – Прошла тренинг тренеров на базе Международного эриксоновского университета коучинга (МЭУК, Канада).
• 2017 г. – Курс повышения квалификации «Профайлинг. Оперативная психодиагностика личности» в Международной академии исследования лжи.
• 2024 г. – Курс повышения квалификации по программе «Нейропсихология» с правом ведения профессиональной деятельности в сферах «Нейропсихология, Нейропсихологическая диагностика, коррекция и реабилитация» в Санкт-Петербургском институте дополнительного профессионального образования для психологов и психотерапевтов.
• 2024 г. – Курс повышения квалификации «Кризисные состояния, посттравматическое стрессовое расстройство и комплексное посттравматическое стрессовое расстройство: причины, проявления, преодоление» в Санкт-Петербургском институте дополнительного профессионального образования для психологов и психотерапевтов.
• 2025 г. – Курс повышения квалификации «Школьный буллинг: помощь психологу, педагогу, ребенку и семье в профилактике и преодолении буллинга и его последствий» в Санкт-Петербургском институте дополнительного профессионального образования для психологов и психотерапевтов.

Опыт работы

Практикует в качестве психолога более 23 лет.

• 1991 – 2009 – психолого-педагогическая деятельность, г. Саратов.
• 2009 – 2023 – психолог, бизнес-тренер, коуч в ООО «Альтаир», г. Москва.
• 2023 – н/в – клинический психолог, нейропсихолог в медицинском холдинге «СМ-Клиника» на Ярцевской, 8.

Профессиональные навыки и научные интересы: медико-психологическая помощь; нейропсихология; работа с детьми: проблемы обучения, поведения, страхи, тревога, стресс; работа со взрослыми: семейная терапия, состояния тоски, обиды, одиночества, нарушение коммуникаций, неврозы, тревожность; работа с мотивацией; поиск себя и выход из тупика обстоятельств.

«Депрессия – это не про обстоятельства. Это про нейрохимию мозга»

– С какими самыми частыми заблуждениями о депрессии вы сталкиваетесь в работе? Что люди по-прежнему путают с «плохим настроением»? Что сегодня считается депрессией с клинической точки зрения, а что – нет?

– Самое опасное заблуждение, с которым я сталкиваюсь почти ежедневно, звучит так: «Депрессия – это когда человек лежит и плачет». Депрессия часто выглядит совсем иначе – как раздражительность, как неспособность получать удовольствие от того, что раньше радовало, как странная «ватность» в голове, когда ты вроде функционируешь, но словно через толстое стекло. Второе заблуждение: «Нужна причина». Пациенты говорят мне: «У меня же все хорошо – квартира, работа, семья. Откуда депрессия?» Но депрессия – это не про обстоятельства. Это про нейрохимию мозга. Серотонин, дофамин, норадреналин – когда эта система разбалансирована, никакая «объективно хорошая жизнь» не спасает.

С клинической точки зрения депрессия – это когда симптомы присутствуют большую часть дня, почти каждый день, минимум две недели. И это не просто грусть. Это сниженное настроение плюс утрата интереса к жизни, плюс изменения в аппетите и сне, плюс трудности с концентрацией, плюс ощущение собственной никчемности. Когда пациент говорит: «Мне три дня грустно из-за ссоры с мужем» – это нормальная эмоциональная реакция. Когда он говорит: «Уже месяц я просыпаюсь с ощущением свинцовой тяжести и не понимаю, зачем вставать», – вот это уже красный флаг.

– Почему депрессия – один из ведущих факторов потери трудоспособности и качества жизни, а не просто плохое настроение?

– Потому что депрессия бьет по всем фронтам одновременно. Во‑первых, страдают когнитивные функции: человеку трудно сосредоточиться, ухудшается память, принятие решений превращается в пытку. Я работаю как нейропсихолог и на тестировании вижу, что у людей в депрессии объективно снижены показатели внимания и исполнительных функций. Во‑вторых, резко падает уровень энергии. Представьте, что вы постоянно носите невидимый рюкзак весом в 20 килограммов: каждое действие требует титанических усилий. Почистить зубы – уже подвиг, дойти до работы – марафон.

Социальные связи тоже страдают: человек отдаляется от близких, все чаще изолируется. Исследования говорят о том, что сама по себе социальная изоляция ухудшает состояние мозга, и это замыкает порочный круг. И главное – депрессия имеет свойство «хронифицироваться». Без лечения один эпизод повышает риск следующего. Мозг словно «запоминает» депрессивный режим работы.

– Есть ли сегодня в России больше осознанности в отношении депрессии или люди по-прежнему тянут до последнего?

– Осознанность действительно растет. Все чаще молодые пациенты приходят со словами: «Мне кажется, у меня депрессия, я хочу разобраться». Они читают, ориентируются в терминах, меньше стесняются говорить о своем состоянии. Поколение 45+ в целом остается более консервативным: «Мне просто надо взять себя в руки», «Наши родители войну пережили, а я тут раскисла», «Если пойду к психологу, значит, я слабая».

Эти убеждения чрезвычайно устойчивы и серьезно откладывают момент обращения за помощью. Особенно настораживает, что многие приходят не в момент, когда им «просто плохо», а уже после серьезного личного или профессионального кризиса – потери работы, развода, срыва важных проектов. На практике нередко видно: обратись человек за помощью на год раньше, значительной части этих последствий можно было бы избежать.

– Как, по вашим наблюдениям, на частоту депрессивных состояний влияют нестабильность, информационный фон, экономические и семейные стрессы?

– В последние годы я все чаще вижу то, что называю «фоновой тревогой». Она присутствует почти у всех: новостной поток, ощущение неопределенности, экономические качели – все это держит нервную систему в состоянии хронического напряжения. А хронический стресс – прямой путь к депрессии. Длительно повышенный уровень кортизола, гормона стресса, негативно влияет на мозг, в первую очередь на гиппокамп – зону, связанную с памятью и регуляцией эмоций. Это не метафора, а данные нейровизуализационных и нейробиологических исследований. Я вижу много «тихих» депрессий у людей, которые внешне справляются: работают, воспитывают детей, платят ипотеку. Снаружи – все в порядке, а внутри – ощущение пустоты. Они не плачут, они просто перестали что‑либо чувствовать.

– Как депрессия влияет на работоспособность, учебу, родительство?

– На работоспособность – катастрофически. Человек физически присутствует, но ментально его нет. Это состояние я называю «просто присутствую»: вы на рабочем месте, но продуктивность близка к нулю – растет число ошибок, срываются дедлайны, обостряются конфликты с коллегами. Некоторые мои клиенты годами работали на 20% своих реальных возможностей, не понимая почему.

Учеба особенно страдает у подростков. Депрессия маскируется под «лень», «безответственность», «не хочет учиться». Родители наказывают, усиливают контроль, а подростку на самом деле нужна профессиональная помощь, а не давление.

Родительство – отдельная болезненная тема. Депрессия не дает быть эмоционально доступным для ребенка. Взрослый может кормить, одевать, возить на кружки, но на то, чтобы по‑настоящему быть рядом – играть, смеяться, проявлять тепло, – просто нет внутреннего ресурса. Дети это очень тонко чувствуют и часто делают вывод: «Со мной что‑то не так, раз мама или папа все время грустные».

«Депрессию легко пропустить без профессиональной диагностики»

– С чем чаще всего приходят пациенты, которые в итоге получают диагноз «депрессия»? Какие жалобы они формулируют сами?

– Редко кто сразу говорит: «У меня депрессия». Гораздо чаще звучат такие фразы:

«Я постоянно устаю, хотя вроде высыпаюсь».

«Не могу сосредоточиться на работе, голова как в тумане».

«Ничего не хочется, даже того, что раньше любил».

«Срываюсь на близких по мелочам».

«Плохо сплю – или, наоборот, сплю по 12 часов и все равно разбит».

«Тревога, все время тревога, и непонятно, о чем именно».

Есть и «красные флаги», за которыми я особенно слежу: заметная потеря веса или аппетита, ранние пробуждения в 4-5 утра с невозможностью снова заснуть, чувство безнадежности («ничего не изменится»), мысли о том, что близким было бы лучше без меня. Последнее всегда сигнал к немедленному подключению психиатра.

– Чем клиническая депрессия отличается от выгорания, осенней хандры или острой реакции на стресс?

– Выгорание – это про работу. Человек истощен именно профессионально: он циничен по отношению к своему делу, чувствует неэффективность, но вне работы еще может радоваться жизни. Уехал в отпуск – ожил. Депрессия так не работает. Она везде: в отпуске, на празднике, в постели с любимым человеком – эта «серая пелена» не исчезает.

«Осенняя хандра» – сезонная история, связанная с дефицитом света и, в том числе, витамина D. Она обычно длится 2-3 недели и не выбивает человека из жизни полностью.

Острая реакция на стресс – это понятная причинно‑следственная связь. Умер близкий – горе. Потерял работу – страх, подавленность. Это нормальная реакция. Ненормально, когда проходит полгода, а человек все еще не может встать с кровати.

Клиническая депрессия длится не менее двух недель, часто не имеет очевидной «точки запуска» или реакция оказывается непропорционально тяжелой и затяжной по сравнению с событием.

– Есть ли возрастные особенности проявления депрессии?

– Безусловно. Подростки редко говорят «мне грустно». Они говорят: «мне скучно», «все тупо», «отстаньте от меня». Депрессия маскируется под раздражительность, агрессию, уход в гаджеты. Падает успеваемость, сужается круг общения. Родители списывают все на «переходный возраст», а это может быть депрессия.

Люди среднего возраста (моя основная группа – 30–45 лет) чаще приходят с «функциональными» жалобами. Они продолжают работать, но ощущают, что живут «на автопилоте». Много тревоги, много чувства вины: «я плохая мать», «я не справляюсь».

Пожилые люди – самая сложная для диагностики категория. Они чаще жалуются на тело: боли, слабость, ухудшение памяти. Депрессия в этом возрасте нередко выглядит как деменция, хотя на деле это может быть так называемая псевдодеменция – состояние, которое поддается коррекции. Чтобы это увидеть, нужна качественная нейропсихологическая диагностика.

«Антидепрессанты – это не «костыль» и не «подсадка», а инструмент, который помогает восстановить нейрохимический баланс»

– В каких случаях достаточно работы с клиническим психологом, а когда необходим психиатр и медикаментозная терапия?

– Я работаю с легкими и умеренными депрессивными эпизодами – это поле психотерапии. Когнитивно‑поведенческая терапия в таких случаях показывает очень хорошие результаты: мы работаем с негативными автоматическими мыслями, меняем поведенческие паттерны, человек осваивает инструменты самопомощи.

Но есть ситуации, когда я обязана подключить психиатра или врача‑психотерапевта:

– тяжелая депрессия с суицидальными мыслями или намерениями;
– психотические симптомы (бред, галлюцинации);
– состояние, при котором человек перестает есть, не встает с кровати, не способен обслуживать себя;
– отсутствие какой‑либо положительной динамики на фоне регулярной психотерапии в течение 4–6 недель.

Антидепрессанты – это не «костыль» и не «подсадка», а инструмент, который помогает восстановить нейрохимический баланс и дает человеку ресурс для психотерапевтической работы. В практике я неоднократно видела, как правильно подобранный препарат за 3-4 недели буквально возвращал людей к жизни.

– Как обычно строится работа с человеком в депрессии: с чего начинается первый прием?

– Первый прием – это в первую очередь диагностика. Я провожу клиническое интервью: когда начались симптомы, как они проявляются, что им предшествовало, были ли похожие эпизоды раньше. Дополнительно использую стандартизированные опросники – например, шкалу депрессии Бека, шкалы для оценки тревоги.

Как нейропсихолог, я обязательно оцениваю когнитивные функции: память, внимание, исполнительные функции. Это важно, потому что депрессия дает характерный когнитивный профиль, который отличается, скажем, от выгорания или изолированного тревожного расстройства.

На первом этапе моя задача – стабилизация. Не разбор всех детских травм, а очень конкретные вещи: нормализация сна, базовый уровень активности, снижение остроты симптомов. Иногда это начинается с простого шага – договориться, что человек каждый день будет выходить на 10‑минутную прогулку. Маленькие шаги, достижимые цели, первые небольшие победы, которые возвращают ощущение контроля над собственной жизнью.

– С какими запросами чаще сталкиваетесь у людей с депрессией: про смысл жизни, работу, отношения?

– Все три темы присутствуют, но в разных пропорциях в зависимости от возраста.

В 30–35 лет на первый план обычно выходят отношения и работа:

«Я не понимаю, почему я несчастлива в браке».
«Я ненавижу свою работу, но боюсь что‑то менять».

В 35–45 лет чаще звучат вопросы смысла и самореализации – классический кризис середины жизни, усиленный депрессией:

«Я все делала правильно, почему мне так пусто?»
«Я чувствую, что живу не свою жизнь».

После 45 лет добавляются темы утраты ролей, страха старения, «опустевшего гнезда», здоровья:

«Дети выросли, и я не понимаю, кто я теперь».

Но есть и универсальная линия, которая проходит через все возрастные группы, – потеря контакта с собой. Депрессия нередко настигает тех, кто годами игнорировал собственные потребности, чувства, границы. Снаружи они «функционировали», а в какой‑то момент психика сказала: «стоп».

– Что вы советуете близким, которые замечают признаки депрессии, но человек отказывается идти к врачу? Какие фразы лучше не говорить никогда?

– Никогда не говорите:

«Возьми себя в руки».
«Другим еще хуже».
«Тебе просто надо больше гулять/заниматься спортом/найти хобби».
«Ты просто ищешь внимания».
«В твоем возрасте я работала и троих детей растила, и ничего».

Такие фразы усиливают чувство вины и стыда. Человек и так злится на себя за то, что «не может взять себя в руки», а ваши слова лишь подтверждают его худшие мысли о себе.

Что действительно помогает:

«Я вижу, что тебе тяжело. Я рядом».
«Ты важен для меня, и я переживаю за тебя».
«Давай вместе найдем специалиста, я могу помочь с записью».
«Это не слабость – это болезнь, и она лечится».

И очень важно не становиться «спасателем» и домашним терапевтом. Роль близких – быть рядом, поддерживать и мягко направлять человека к профессиональной помощи, а не пытаться лечить его своими силами.

– Как работодатели и HR-службы могут заметить, что сотруднику нужна помощь, не нарушив границы?

На рабочем месте я бы обратила внимание на такие «красные флаги»:

• резкое падение продуктивности;
• рост числа больничных, особенно коротких «однодневок»;
• изоляция от коллектива, отказ от совместных обедов и мероприятий;
• раздражительность и конфликтность у человека, который раньше был спокойным;
• участившиеся ошибки, невнимательность, забывчивость.

Важно не ставить диагноз («мне кажется, у тебя депрессия»), а выражать заботу и предлагать ресурсы:

«Я заметил, что в последнее время тебе непросто. Если хочешь поговорить – я рядом. Если нужна поддержка – у нас есть корпоративный психолог / программа помощи сотрудникам».

В идеале в компании должна быть сформирована культура заботы о ментальном здоровье: базовое обучение руководителей, анонимные программы поддержки, опция «дней ментального здоровья».

– Что человек может сделать сам до визита к специалисту? Где граница самопомощи?

– Есть несколько базовых вещей, которые реально поддерживают, хотя сами по себе депрессию не вылечат.

• Во‑первых, режим сна. Ложиться и вставать в одно и то же время, даже если очень хочется все «сбить». Депрессия «любит» хаотичный режим.
• Во‑вторых, движение. Даже 10–15 минут ходьбы в день. Это не заменяет терапию, но помогает мозгу «держаться на плаву»: показано, что физическая активность стимулирует выработку BDNF – белка, который поддерживает нейропластичность.
• В‑третьих, живой социальный контакт. Хотя бы один короткий разговор в день – голосом или лично, не только переписка.

Полезен и простой дневник настроения: записывать, что чувствую и какие события этому предшествовали. Это дает ощущение хоть какого‑то контроля и становится ценным материалом для последующей работы со специалистом.

Граница самопомощи очень четкая: если в течение двух недель не становится лучше, если появляются мысли о бессмысленности жизни или о том, что «близким будет лучше без меня», если становится трудно выполнять базовые функции – работать, заботиться о себе, – это сигнал, что нужна профессиональная помощь. И чем раньше человек ее получит, тем выше шансы избежать тяжелых последствий.

«Люди не воспринимают депрессию как серьезное заболевание»

– Что больше всего мешает людям с депрессией получать помощь?

– Во‑первых, стигма. «Я же нормальный, мне не нужен психолог». «Что подумают родственники?» «Если на работе узнают, карьере конец». 

Во‑вторых, страх перед психиатром и медикаментозным лечением: «Меня поставят на учет», «Посадят на таблетки, от которых я стану овощем». Это мифы, но они по‑прежнему очень живучи.

Есть и финансовый фактор. Качественная психотерапия стоит денег, и не все могут позволить себе сессии по 5–7 тысяч рублей каждую неделю.

Отдельная проблема – недоверие к профессии: «Психологи только деньги берут, а толку ноль». Часто это следствие неудачного первого опыта, когда человек попал к неквалифицированному специалисту.

И, наконец, обесценивание собственного состояния: «Это же не рак, перетерплю». Люди не воспринимают депрессию как серьезное заболевание, которое также требует лечения, как сахарный диабет или гипертония.

– Насколько онлайн-форматы помогают расширить доступ к помощи?

– Онлайн‑терапия стала настоящей революцией в доступности психологической помощи. Я работаю с людьми из разных регионов России и из‑за рубежа, и для многих это единственная реальная возможность получить квалифицированную поддержку там, где рядом просто нет специалистов нужного профиля. Для людей с депрессией онлайн‑формат еще и снижает порог входа: не нужно собираться, ехать, тратить силы на дорогу – можно подключиться буквально из своей комнаты, а иногда и из кровати. Когда каждое действие дается с трудом, это имеет значение.

Конечно, у онлайн‑помощи есть ограничения. При тяжелой депрессии с высоким суицидальным риском, при психотических симптомах, при выраженных нарушениях функционирования необходим очный контакт и более интенсивное наблюдение. Но для легких и умеренных депрессивных эпизодов исследования показывают, что онлайн‑психотерапия, в том числе когнитивно‑поведенческая, по эффективности сопоставима с очной работой, если соблюдаются стандарты и есть живой контакт со специалистом.

«Депрессия – это не слабость характера и не плохое настроение. Это заболевание мозга, которое поддается лечению»

– Был ли случай, который лучше всего показывает, что своевременная помощь может радикально изменить судьбу?

– Ко мне пришла женщина 38 лет, с успешной карьерой в менеджменте – я сама 10 лет проработала в этой среде и хорошо понимаю ее контекст. Она была на границе представления: резкое падение продуктивности, конфликты с коллегами, три больничных за два месяца.

Формально запрос звучал как «научиться справляться со стрессом», но диагностика показала депрессию средней степени тяжести. Она не лежала в кровати и не плакала сутками – она «функционировала», но на последних резервах.

Мы работали около полугода: психотерапия плюс, по рекомендациям, антидепрессант на первые три месяца, а также аккуратная работа с телом, режимом, постепенным возвращением физической активности.

Через шесть месяцев это был другой человек – не «починенный», а как бы расправивший крылья, которые много лет были заложены. Она не только вернулась к продуктивности, но и получила повышение, смогла выстроить новые отношения с супругом, которые годами страдали из-за ее состояния, вернувшись к старым увлечениям – рисованию.

Если бы она пришла на год позже, это привело бы к высоким рискам, что она потеряла бы и работу, и брак. В этом случае своевременная помощь буквально изменила траекторию жизни.

– Если бы у вас была возможность донести до широкой аудитории только одну мысль ко Всемирному дню борьбы с депрессией, что бы вы сказали?

– Депрессия – это не слабый характер и не «плохое настроение». Это заболевание мозга, которое поддается отдельному человеку. Вы же не стали бы ходить со сломанным ногой, уговаривая себя «взять себя в руки» – вы пошли бы к травматологу. С депрессией то же самое: это поломка, просто невидимая глазу, и она так же требует профессиональной помощи, а не стыда, самобичевания или ожидания, что «само пройдет». Обратиться за помощью – не отмахиваться от слабости, это, возможно, самый сильный и ответственный шаг, который вы можете сделать по отношению к себе и своим близким.

Источник: данные глобального опроса, проведенного международной компанией по сбору и анализу статистика Statista (опрос проведен в 2023 году)